Последнее слово Мустафы Джемилева на процессе 1970 года
12-19 января 1970 г. состоялся один из громких политических процессов - в Ташкентском городском суде слушалось дело московского правозащитника Ильи Габая и активиста крымскотатарского движения Мустафы Джемилева.
И. Габай был арестован 19 мая 1969 г. в Москве. С октября 1968 по май 1969 гг. у него было проведено четыре обыска. 7 мая, в день, когда в Ташкенте арестовали П.Григоренко, у Габая был проведен последний обыск, в ходе которого был изъят архив крымскотатарских документов (среди материалов были вырезки из газет о подвигах крымских татар в Великой Отечественной войне, копии писем крымских татар, требующих возврата на родину, брошюра академика А.Сахарова, сборник "Похороны А. Е. Костерина", "информации" движения и т. п.). Сразу же после ареста И.Габай был этапирован в Ташкент.
В сентябре 1969 в г. Гулистане был задержан Мустафа Джемилев. Его дело было объединено с делом И.Габая. Оба обвинялись в распространении заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй. И.Габая защищала московский адвокат Дина Каминская; Джемилев защищался сам.
Габаю инкриминировалось изготовление и распространение ряда документов - в частности, письмо 12-ти Будапештскому совещанию коммунистических партий, обращение "К деятелям науки, культуры и искусства", подписанное И. Габаем, Ю. Кимом и П. Якиром, обращение граждан г. Москвы в защиту крымских татар и др., Джемилеву - в числе прочих документов - 69-я крымскотатарская "Информация".
Подсудимые не признали себя виновными. В ходе разбирательства подсудимые и адвокат требовали проверки фактов, изложенных в документах, отрицая наличие в них клеветы. Суд уклонился от проверки фактов, а устанавливал только авторство, обстоятельства составления и распространения документов.
Суд приговорил Мустафу Джемилеву к трем годам лишения свободы в Исправительно-трудовой колонии строгого режима, Илью Габая - к трем годам лишения свободы в ИТК общего режима.
Одним из драматичнейших моментов суда стало выступление Мустафы Джемилева с последним словом. Его речь - впоследствии широко распространявшаяся в самиздате - стала одной из вех не только истории крымскотатарского, но и диссидентского движений СССР.
Материалы процесса опубл. в книге: Шесть дней. Белая книга. - Нью-Йорк. Фонд "Крым", 1980. Сс. 367-371.
Предисловие Гульнары Бекировой
Понедельник, 19 января 1970 г.
У здания суда та же картина, что и в прошлый день, только лишь с той разницей, что сегодня солдат и милиционеров больше. Та же группа прибывших на автобусе молодых людей, которые должны занять места для публики. Может быть некоторых сменили и вместо одних сегодня доставили других -никто в их лица не всматривался. Они не топчутся на морозе как друзья и близкие подсудимых, их сразу же впускают внутрь здания. Через некоторое время впускают человек 10-12 и из числа тех, кто пришел сюда не по долгу службы или по "комсомольскому поручению"...
"Встать! Суд идет!" - Начинается последний день этой шестидневной битвы.
Сегодня подсудимые должны произнести последние слова и затем судьи уйдут в совещательную комнату для вынесения приговора. Судья по какой-то причине сегодня нарушает установленную им последовательность опроса подсудимых и первым предоставляет слово Джемилеву Мустафе.
Судья: Подсудимый Джемилев, вам предоставляется последнее слово.
Джемилев: У меня есть ходатайство.
Судья: В чем дело? Разбирательство по существу уже окончено, вам предоставляется последнее слово. Какие могут быть ещё ходатайства!
Джемилев: Я ходатайствую ограничить число находящихся в зале кагебистов до 10-15 человек и впустить на освободившиеся места ещё несколько человек из числа наших товарищей.
Судья: Вы об этом уже говорили на прошлом заседании и вам ответили по этому поводу.
Джемилев: Я прошу ответить на моё ходатайство не единолично, а вынести мотивированное определение, предварительно посовещавшись с вашими заседателями. Так ведь положено согласно процессуального кодекса? Ходатайства нужно рассматривать серьезно.
Судья: Это если серьезные ходатайства. Вы будете произносить своё последнее слово или нет? Или мы вынесем мотивированное определение о лишении вас этого права.
Джемилев: Если бы у вас сохранилось что-нибудь от тех хороших моральных качеств, которые в детстве, вам, несомненно, пыталась внушить ваша мама, вы бы так не поступали. Сегодня последний день суда и нам напоследок хотелось бы увидеть как можно больше наших родных и друзей, а не эти постные физиономии. Вы безнравственный человек, Писаренко. Хорошо, я скажу своё последнее слово.
ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО МУСТАФЫ ДЖЕМИЛЕВА
Подписывая тот или иной документ с требованием справедливого решения крымскотатарского национального вопроса, с протестом против нарушений прав человека в нашей стране и критикой незаконных акций правительства, я, конечно, полностью осознавал, что могу быть вновь арестован и на долгое время лишен свободы.
Я знаю, что такое тюрьмы и лагеря, особенно для тех, кто попадает туда за свои взгляды и убеждения, за выступления с критикой политики правительства. Но я знаю также, что именно трусливое молчание и безропотное повиновение во многом является причиной безграничного своевластия руководителей.
Прокурор пытался доказать, что своими действиями мы порочим существующий строй и дискредитируем страну. Но я надеюсь, люди правильно поймут, кто действительно наносит ущерб стране: те ли, кто творит произвол и беззакония или те, кто во имя того, чтобы был положен конец беззакониям, протестует и доводит до сведения общественности.
Многое ли мы выиграли от того, что беспрекословно верили и доверяли, аплодировали каждому слову "великого вождя" Сталина и "вождей" помельче, вроде Молотова, Берия, Кагановича и других, которые после их смерти или смещения с занимаемых должностей оказались маньяками, убийцами и садистами?
Защитники существующих порядков и всякого рода теоретизирующие каратели, пускаясь в рассуждения о демократии, говорят сейчас обычно о верховных и прочих советах с многочисленными их "избранниками народа", которые якобы управляют государством. Я не буду говорить о нашей избирательной системе, о том, какие люди могут быть избранными в эти органы. Но я напомню, что все эти советы с их "избранниками народа" и прочие существующие ныне атрибуты большевистской демократии существовали и при Сталине. Нашелся ли хотя бы один депутат...
Судья: Вы уклоняетесь от темы.
Джемилев: Я говорю как раз по теме, прошу не перебивать. Вы не вправе перебивать на последнем слове.
Судья: Суд не имеет права задавать вопросы на последнем слове, но когда уклоняетесь... На последнем слове вы можете просить суд о чем-либо.
Джемилев: Я говорю по существу предъявленного мне обвинения. А просить у вас что-либо я не собираюсь.
Судья: Вы уклоняетесь и я вас предупреждаю. Продолжайте.
Джемилев: Так вот, нашелся ли хотя бы один депутат Верховного Совета, который проголосовал бы против или открыто воздержался бы от голосования даже тогда, когда принимались и утверждались такие чудовищные антинародные законы и указы, как, например, законы о ликвидации национальных автономий и выселений целых народов со своих территорий, как Указа от 7 августа 1932 года, согласно которому лишь за сбор гниющих на колхозной земле колосков в голодные годы лишали людей свободы сроком до 10 лет, как антирабочий Указ, предусматривающий лишение свободы на многие годы за опоздание на несколько минут на работу?
Ни один! Они аплодировали. Они аплодировали и кричали "Ура" и смертным приговорам видным советским ученым, военноначальникам, писателям, героям революции и соратникам самого Ленина.
Я напомню некоторые цифры, которые вам должны быть известны, если вы ознакомились со всеми материалами дела, в частности, с брошюрой академика Сахарова и статьей Петра Якира.
В период диктатуры Сталина начиная с 1937 года было арестовано и уничтожено около 15 миллионов советских граждан, в том числе лишь членов ВКП/б/ за период 1936-39 годов было арестовано один миллион 200 тысяч человек. Хотя бы с учетом этого прокурору и судье следовало бы воздержаться от заявлений, что правительство никогда не ошибается, что раз советский суд вынес приговор, значит имело место преступление, и не столь яростно следовало бы вменять в обязанность советских граждан поддерживать все решения правительства и органов власти.
Жизнь показала, что такие добродетели как послушание и молчание принесли стране многочисленные страдания и сто или миллионы человеческих жизней, в том числе жизней людей, равных талантам, которых, быть может, еще долго не родит советская земля.
Прокурор просил для меня три года лишения свободы, то есть предельный инкриминируемый нам статьями срок. Такой срок будет видимо и вынесен судом, потому что я, как вы видели, не пресмыкался перед вами, не просил снисхождения. Что ж! Это не слишком суровый для нашей страны приговор, если учесть, что в недалеком прошлом у нас за одно неосторожное слово людей расстреливали или лишали свободы на срок до 25 лет. Но я надеюсь, что придет время, когда и три года лишения свободы за взгляды, убеждения и критику правительства покажется для всех дикостью, а судьи, выносившие эти приговоры, будут пригвождены к позорному столбу. Я надеюсь, что правительство поймет бессмысленность и бесперспективность борьбы со взглядами людей с помощью судебных приговоров, поймет, что крымскотатарский вопрос можно решить лишь удовлетворив требование народа, а не с помощью репрессий против участников национального движения.
Но это видимо произойдет после того, как молодость и жизнь многих людей будет загублена в тюрьмах и лагерях.
Выступая за свои национальные и гражданские права, я ожидал, конечно, от властей только преследования и репрессии. Правда, я не ожидал услышать такого идиотского обвинения, как обвинение в карьеризме, которое мне довелось услышать от прокурора на прошлом заседании. Но каким бы я не подвергался репрессиям и преследованиям, я твердо могу сказать, что никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не сможет меня заставить отказаться от исполнения обязанностей, налагаемых честью, национальным достоинством и гражданским долгом.
Светлые идеалы, во имя которых я вступил в активную политическую жизнь страны, я думаю, стоят не только свободы, но и человеческих жизней.
В знак протеста против жестоких репрессий в отношении крымскотатарского народа, против игнорирования его священного права - права на Родину, в знак протеста против вопиющих нарушений прав человека в нашей стране я, как участник национального движения крымскотатарского народа и как член Инициативной группы по защите прав человека в СССР, объявляю тридцатидневную голодовку.
Я полностью осознаю, что это может стоить мне здоровья и может быть жизни. Но прибегая к этой крайней форме защиты своих национальных и гражданских прав, я надеюсь, что это разбудит совесть ещё нескольких людей.
Родина или смерть! Да здравствует свобода!
Джемилев заканчивает свою речь и садится.
Адвокат Каминская со словами "Боже мой!" хватается за голову.
В зале слышен плач матери Мустафы и ещё нескольких женщин. Судья опускает глаза. |