<< Начало

Интервью с Мустафой Джемилевым (продолжение)

Персональное дело студента М. Джемилева

     Гульнара Бекирова: А в чем конкретно Вас обвиняли, принимая решение об исключении из института, и как всё это происходило?
     Мустафа Джемилев.: Меня не предупреждали заранее, что состоится обсуждение моего "персонального дела". 25 апреля 1965 г. утром я пришел в институт, зашел в свою аудиторию, но через несколько минут после начала лекции приходит посыльный и говорит, что меня срочно приглашают к ректору. Захожу в кабинет ректора С.П. Пулатова, а там уже полно людей. Наверное, более сорока человек. Все сидят, а мне сказали, чтобы я встал возле стены у двери. И собрание началось.
     Первым выступил проректор по учебной части Артамонов. Он сказал, что по поступившим из КГБ при СМ УзССР сведениям, среди студентов есть такие молодые люди, которые создают какие-то "тайные общества", устраивают различные собрания и загородные маевки, где ведутся разговоры против линии нашей партии и нашего правительства, распространяют нездоровые политические взгляды. К сожалению, среди таких людей оказался и один из студентов нашего института (тут кивок в мою сторону). Далее он сказал, что Джемилев распространил среди студентов свой явно националистический и антисоветский опус, который называется "Краткий исторический очерк тюркской культуры в Крыму в 13-18-х века", а в разговорах со студентами высказывается против мудрого решения партии о переселении в период Великой Отечественной войны татар из Крыма в Среднюю Азию, участвует в разного рода группировках, где ведутся разговоры против линии партии в национальном вопросе и о некоем возвращении татар в Крым. Поэтому, дескать, решили собрать партийно-комсомольский и профессорско-преподавательский состав института, чтобы решить, что делать с этим студентом. По его личному мнению, если Джемилев сейчас не откажется от своих вредных взглядов и поступков, не даст слово не заниматься впредь подобного рода вредной деятельностью и не напишет об этом в своем заявлении, то такому человеку не место в советском вузе.
     Потом последовали выступления парткома института Д.Гелязитдинова и других. Всех выступлений, конечно, уже не помню, поскольку они были довольно однообразные и все сводились к тому, что таким, как я, не место в советском вузе. Только некоторые говорили в том смысле, что вот если он искренне раскается и напишет об этом в своем заявлении на имя ректора... А проректор Артамонов еще добавил: "...И даст обязательство не только не заниматься этим впредь, но и помогать в выявлении таких нездоровых элементов среди студентов".
     Наиболее агрессивно выступал "комсомольский вожак", то есть секретарь комсомольской организации института. Говорил он очень громко, с каким-то надрывом, как на митинге. Он сказал, что я бессовестный и неблагодарный человек, кушаю "советский хлеб", учусь в советском вузе, но, несмотря на это, набираюсь наглости и еще что-то говорю и пишу против самой мудрой и справедливой советской национальной политики, и что такие люди как я - это позор для института. Напомнил, что из числа около пяти тысяч обучающихся в нашем институте студентов я единственный, который наотрез отказался вступить в комсомол.
     Тут он, правда, немного приврал. На самом деле нас было двое. Не была комсомолкой в нашем институте еще одна симпатичная, довольно смелая и остроумная девушка Татьяна Селиванова из нашей группы гидромелиоративного факультета. Помню даже такой случай, связанный с нашим членством в этом комсомоле... Стоим как-то группа студентов в очереди за стипендией, и тут к нам подходит комсорг факультета Аракелов. Обращаясь к Селивановой, он говорит: "Слушай, почему ты не вступаешь в комсомол? Ну, с Мустафой всё понятно - он же ядом дышит на всё наше советское, а у тебя такие известные родители!" И это он говорит громко, не стесняясь моего присутствия и, видимо, в расчете вызвать какую-то дискуссию или скандал для очередного доноса. А у Селивановой действительно родители были какие-то большие люди. Её отец был вроде бы каким-то генералом не то в Туркестанском военном округе, не то в органах.
     После слов Аракелова создалась некая тишина, и все смотрят, что же скажет Селиванова или как отреагирую я. А она отвечает: "Ну, у меня тоже есть кое-какие причины".
     "А какие могут быть у тебя причины?",- допытывается Аракелов.
     "Ну, давай я тебе на ухо скажу",- говорит она и, пригнув его голову довольно громко, что слышно не только мне, рядом стоящему, но еще многим другим студентам "шепотом" продолжает: "Видишь ли, Аракелов, если я вступлю в комсомол, то между мной и тобой - дерьмом уже не будет никакой разницы. А так, ты комсомолец, а я нет". Тот позеленел от ярости, но ничего не сказал и быстро удалился. А кто-то из студентов завистливо съехидничал: "Конечно, если папа большой шишка, то можно быть и героем". Селиванова тут же отпарировала: "А у Мустафы, кстати, родители - простые рабочие".
     Выступил и зав. кафедрой истории КПСС и марксистской философии Иноятов Н.Ш., по предметам которого у меня были наилучшие оценки. Грешным делом, я подумал было, что вот уж он то скажет про меня пару хороших слов. Но не тут то было! Правда, он не отрицал, что я его предметы всегда сдавал на хорошо и отлично, но сказал, что ведь главное заключается не в том, чтобы только хорошо знать марксизм, а нужно еще и быть убежденным марксистом, а этого по поводу Джемилева сказать никак нельзя. Вспомнил, что я будто бы на лекциях частенько задавал ему вопросы "с подковыркой", в которых подвергал сомнению те или иные положения марксизма-ленинизма...
     Действительно, я иногда задавал ему на лекциях кое-какие вопросы, которые ему не очень нравились, но это было не так уж часто. Помню, однажды он очень разозлился на мой вопрос, когда обсуждали преимущества социалистического строя перед "загнивающим капитализмом" и в этой связи он сравнивал прекрасную жизнь трудящихся ГДР с тяжелыми страданиями рабочих и крестьян ФРГ. А вопрос у меня был примерно такой: "Нигмат Шарипович, я не сомневаюсь, конечно, что социализм прогрессивнее капитализма, но я никак не могу понять, почему население ГДР к моменту официального разделения Германии на два государства в 1949 году составляло более 20 миллионов человек, но через 10 лет уменьшилось на 3 миллиона, а население ФРГ за тот же период увеличилось на 3-4 миллиона? Известно, что до строительства Берлинской стены в 1961 году люди могли свободно переезжать из одной части Германии в другую, и если, как вы говорите, из ГДР бежали в ФРГ только "недобитые фашисты", то почему простые трудящиеся из ФРГ не перебегают в ГДР, где такая прекрасная жизнь?"
     Иноятов тогда ответил туманно, что это очень сложный вопрос, и он мне подробно объяснит отдельно на перемене. Но на перемене, когда я подошел к нему за получением ответа, он только грозно спросил: "Ты когда прекратишь задавать провокационные вопросы?".
     Еще запомнилось на том собрании в ректорате выступление одного крымского татарина, который учился на последнем курсе института и был "дипломантом". Неплохой он был парень, всегда со мной дружески здоровался, интересовался новостями в нашем национальном вопросе и извиняющимся тоном говорил, что, к сожалению, он пока не может посещать наши вечеринки и ездить вместе с нами на маевки, так как ему надо благополучно закончить институт и получить диплом, но потом уж обязательно внесет свой вклад в Национальное движение... А тут его как будто подменили. Стал говорить о том, что он очень хорошо знает историю Крыма и крымских татар, читал на эти темы труды настоящих историков, а не самозванцев-фальсификаторов вроде М.Джемилева, что весь народ доволен своей жизнью в Узбекистане и только несколько таких вот отщепенцев пытаются внести разброд в среду крымских татар, что ему, как татарину, очень стыдно за меня и т.п.
     Потом слово дали и мне. Я начал с "наезда" на своего соотечественника, которому, оказывается, стыдно за меня.
     Начал я со слов: "Великий узбекский поэт Алишер Навои говорил: "Если ты человек, то не называй человеком того, кто предает свою нацию". Сейчас вы в противовес мне, которого считаете националистом, попытались противопоставить другого, с вашей точки зрения, положительного крымского татарина, который для благополучного получения диплома института готов предать не то что свой народ, но и мать родную...". В нескольких словах говорил о преступном выселении крымских татар в 1944 году, гибели десятков тысяч невинных людей в местах ссылки в результате этого преступления, помянул ХХ и ХХII съезды КПСС, где были осуждены преступления сталинского режима и его практику выселения целых народов по национальному признаку, выразил удивление по поводу того, что собравшийся в этом кабинете партактив института не знаком с этими историческими решениями своей же партии и пытается представить это преступление как "мудрое решение"... По поводу обвинения в составлении и распространении националистической и антисоветской статьи "Краткий исторический очерк тюркской культуры в Крыму в 13-18 веках", которую никто из присутствующих явно не читал, попросил обратить внимание хотя бы на заголовок - ведь речь идет об историческом периоде, когда еще советской властью и не пахло...
     Сперва они слушали меня очень внимательно, как бы раскрыв рты от удивления, но потом как заорали со всех сторон, чтобы я немедленно замолчал. Один профессор назвал меня наглецом, который для оправдания своих нехороших поступков пытается даже фальсифицировать великого гуманиста Алишера Навои, ибо, мол, тот никогда таких слов не говорил и что вообще в его времена не было такого понятия как "нация".
     Подводя итоги дискуссии, ректор сказал, что все уже понятно и предложил мне выйти из кабинета, дабы дать им возможность самим посовещаться и принять в отношении меня решение.
     Я вышел из кабинета, но далеко не отходил, чтобы сразу потом зайти и узнать об их решении. Совещались они недолго. Через минут 7-8 все начали выходить из кабинета. По выражению лиц выходящих и по их взглядам в мою сторону никак нельзя было определить, какое же там было принято решение. Одни отворачивались от меня, другие дружественно подмигивали, а некоторые, проходя мимо, даже пожимали мне локоть. Тот профессор, который назвал меня наглецом и обвинил в фальсификации Алишера Навои, подошел ко мне и совершенно иным тоном, как-то даже по-дружески, обняв за плечи, сказал: "Думаю, что вы идете не по совсем верному пути. Вы идете по пути известного в истории узбекского народа буржуазного деятеля Мустафы Чокаева...".
     Потом ко мне подошел заместитель заведующего кафедрой гидравлики Селяметов Мемет Селяметович. Фамилия, имя и отчество у него чисто крымскотатарские, но по национальности, как выяснилось, он не был крымским татарином. Это был довольно замкнутый человек лет 50-ти, относившийся к студентам в соответствии с их знаниями его предмета - гидравлики. К тем, кто не знал его предмета, он относился с каким-то презрением, как к совершенно пустому месту. К этой категории, видимо, относился и я, поскольку у меня всегда по гидравлике были задолжности. А тут он прямо подходит ко мне, протягивает руку, что вообще не было принято в нашем институте во взаимоотношениях преподавателей со студентами, и говорит: "Ты не подумай, что я тоже из этой компании. Я вообще не знал, что предстоит такое, иначе я бы не пришел. Мне сказали, что будет просто какое-то совещание у ректора. Я не крымский татарин, я караим, но такой грязный спектакль...". Потом, помолчав немного, спросил: "Может быть, тебе нужна какая-то помощь?".
     Я ответил, что, видимо, будут исключать из института, но вряд ли исключат по политическим мотивам - скорее придумают какую-то иную причину, а я не успел вовремя сдать экзамен по гидравлике... Селяметов быстро спросил: "Зачетка у тебя с собой? Давай её сюда!". Взяв мою зачетную книжку, он прямо тут же, приставив её к своему колену и даже не оглядываясь по сторонам, записал в соответствующей графе оценку "хорошо", расписался, вручил книжку мне, еще раз пожал руку и ушел.
     Постояв возле двери ректора еще пару минут и дождавшись пока выйдут все участники собрания, я снова зашел в кабинет ректора, чтобы узнать у него о принятом в отношении меня решении. К моему большому удивлению за столом рядом с ректором Пулатовым. сидел и беседовал майор КГБ А.М.Свалов. Во время "разборки" в кабинете его не было, я от двери далеко не уходил и видел всех входящих и выходящих. Получалось, что он все время находился там, но только за кулисами.
     Я подошел к столу и, как бы не замечая ректора, спросил у гебиста: "Ну что, Алексей Михайлович, какое окончательное решение приняла ваша контора насчет моего дальнейшего обучения в институте?" Свалов удивленно пожимает плечами и, кивая в сторону ректора, говорит: "Мы-то при чем? Это они решают!". Вмешивается ректор и говорит: "Мы решили, что если вы действительно хотите учиться, а не заниматься глупостями, то должны написать заявление о том, что раскаиваетесь во всем, а мы еще подумаем, поверить вам или нет".
     Как минимум такой финал, конечно, вполне прогнозировался, и я уже давно был готов морально к этому. Но все же самодовольные рожи этих вершителей моей судьбы вызвали у меня такую ярость, что я испугался самого себя. Я почувствовал, что надо скорее выходить из этого кабинета, пока не сотворил какую-то глупость. Процедив сквозь зубы: "Постараюсь освободить вас от таких глубоких размышлений", я резко спросил у ректора: "Когда я могу забрать свои документы?" "Да хоть сейчас!" столь же резко ответил ректор.
     Бросив в сторону Свалова: "Поздравляю советское ЧеКа с очередной великой победой над контрреволюцией!", я вышел из кабинета. Уже возле двери услышал в свой адрес не то "Гнида!", не то "Гаденыш!", но оборачиваться и отвечать им не стал.
     Вдруг почувствовал себя плохо - голова болит, в горле какая-то тошнота. А сам себя все стараюсь успокаивать: "Все ведь идет так, как и предполагалось. Чего тут расстраиваться! Ведь всего полтора десятка лет назад уже на расстрел бы повели, а тут всего лишь из института исключают...". Грела сердце и зачетка с оценкой "хорошо" по гидравлике. Эта оценка, конечно, уже большого практического значения не имела и не могла облегчить мне жизнь, но снова и снова я вспоминал, с какой решительностью Селяметов расписывался в моей зачетке, и как он твердо пожимал мою руку. Сам он, наверное, и не подозревал, какую оказал мне тогда моральную поддержку.
     Но я все же сделал еще одну попытку зацепиться за институт. Я зашел к заведующему кафедрой истории КПСС и марксистской философии Нигмату Иноятову, с которым у меня все же были неплохие отношения и который был одним наиболее влиятельных людей в институте.
     Встретил он меня в своем кабинете довольно тепло и со словами: "Ну, чем я теперь могу быть тебе полезен?". "Послушайте, - говорю я, - как я понял, они опасаются, что я буду дурно влиять на окружающих студентов и в основном по этой причине решили исключить. Давайте, я переведусь на заочное отделение и буду лишен возможности портить хороших студентов". Иноятов немного задумался, а потом на полном серьезе говорит: "Видишь ли, Ташкентский ирригационный институт, независимо от того, заочное это отделение или очное, выдает одинаковые дипломы инженеров - строителей коммунизма. А с тебя какой же строитель коммунизма!" Потом подумал еще немного и полушепотом яростно прошипел: "Ну, какого черта вел себя так вызывающе? Сказал бы, что ошибался, что больше не будешь, а то строил из себя героя. Надо же получить сперва высшее образование...". "Диплом, полученный ценой потери человеческого и национального достоинства, для меня ценности не имеет, - отвечаю я. - А во-вторых, вы же сами на лекциях всегда говорили, что надо всегда быть правдивым и никогда не лицемерить... Ну ладно, не можете помочь и не надо. Каждый пойдет своей дорогой".
     Иноятов тоскливо морщится и смотрит на меня взглядом, говорящим: "Ну, почему ты такой глупец!", но вслед, когда я уже выходил из кабинета, он сказал: "Ладно, я подумаю и постараюсь поговорить с проректором заочного отделения. Ничего не гарантирую, но ты зайди снова завтра или послезавтра".
     Прихожу в общежитие, а там мой товарищ Абитов Ленур говорит, что тоже в знак солидарности со мной подаст заявление об уходе из института. И обосновывает это таким образом: "Они же знают, что мы друзья, поэтому все равно постараются под каким-нибудь предлогом исключить. Так лучше я сам хлопну дверью". Конечно, приятно на душе, но я строго говорю, чтобы он это выбросил из головы - не надо гебистам облегчать работу, и без того крымские татары поступают в институты с большими трудностями из-за своей национальности.
     Через день я снова зашел к Иноятову и услышал от него приятную новость. Оказывается, он договорился с проректором заочного отделения института, что меня переведут к нему на 4-й курс. Где-то через неделю зашел к декану заочного отделения Анциферову. Он говорит, что да, действительно уже есть приказ зачислить меня на 4-й курс заочного отделения, но для получения учебных заданий нужно придти в середине сентября или начале октября, поскольку все преподаватели и сотрудники уже ушли в отпуск. Попросил только написать заявление о переводе на заочное отделение "по семейным обстоятельствам".
     Вскоре я устроился на работу чертежником в один проектный институт с длинной аббревиатурой ТАШНИИСТРОМПРОЕКТ, но 8 сентября 1965 г., когда я пришел в институт, как и договаривались с деканом заочного отделения, за получением учебных заданий, мне сообщили, что я приказом от 7 сентября, то есть днем раньше, исключен из института с формулировкой "за неявку для оформления документов и академическую неуспеваемость".
     Обратился за консультацией к юристу института. Не стал я ему говорить об истинных причинах исключения, а только показал свою зачетную книжку, из которой видно, что с успеваемостью у меня все в порядке, и формулировку приказа об исключении. Тот искренне удивился, сказал, что тут какое-то недоразумение: "Если даже и была бы неуспеваемость по какому-то предмету, то при чем тут неявка за оформлением документов? А если не явился за оформлением документов, то какие могут быть разговоры об успеваемости или неуспеваемости? К тому же, у нас в институте десятки студентов, которые имеют задолжности по нескольким предметам, и их не собираются исключать". Он обещал во всем разобраться и гарантировал на 99 процентов, что я буду восстановлен в институте. Но через пару дней, когда я пришел к нему снова, он смущенно смотрит себе под ноги и говорит, что здесь, видимо, какие-то "другие дела", ибо ему очень четко дали понять, чтобы он в это дело не совал свой нос.
     Еще через несколько пару дней мне вручили повестку для призыва на военную службу, поскольку исключение из института уже лишало меня права на отсрочку. Причем выяснилось, что институт сам направил в военкомат письмо за подписью проректора Артамонова, где сообщалось, что я исключен из института и, следовательно, меня можно забирать в армию...

Продолжение следует