Айдын Шем. Голубые мустанги. Избранные главы из романа

Глава 24

      Где-то в конце шестидесятых годов, в "эпоху Брежнева", появилась эта песня-шляггер: "С чего начинается Родина? Со стука вагонных колес...". Для меня и для многих моих ровесников Родина, действительно, началась со стука вагонных колес. До того жили мы в своих городах и деревнях, не вдаваясь глубоко в заботы взрослых. Малые дети, мы самоидентифицировались уже в годы войны. Мы не придавали значения тому, что Колька русский, а я татарин, дружили и дрались независимо от принадлежности к той или иной национальности. Только здесь, в тесноте заколоченных вагонов, пришло к нам, детишкам, национальное самосознание.
      - Почему у нас все отняли и везут куда-то? - спрашивал я.
      - Потому, что советская власть решила отправить нас в ссылку, - отвечал отец.
      - А почему Колька остался в городе, мне с ним было бы веселей, - хныкал я, - почему Кольку не отправили в ссылку вместе с нами?
      - Потому, что Колька русский, а ты крымский татарин, - отвечал отец.
       Так пришло ко мне понимание того, что я крымский татарин, что только по этой причине меня ночью выгнали из дома, не позволили взять любимые книжки и игрушки, погрузили в вагоны для скота. А Колька остался у себя дома, ему хорошо, как и прежде, он спит, как когда-то я, в кровати, потому что он русский.
      А я крымский татарин, мне голодно, мне страшно, меня куда-то везут в этом ужасном движущемся ящике, где плачут взрослые люди, где умирают старики и больные, и обернутые в белое полотно трупы лежат посереди вагона - места у стен удобны для живых.
      Где мои игрушки и книги, где моя всякая одежда, где посуда, из которой я ел и пил? Где все то, что было недавно моим? А у Кольки все свое осталось, а может, он и мое оставленное прихватил, потому что он остался жить в том дворе, где жил и я, потому что он русский.
      Летом семьдесят пятого года я ехал в маршрутном автобусе из Крымской астрофизической обсерватории в Бахчисарай. В салоне автобуса были расклеены плакаты, призывающие беречься от гриппа. Одна часть плакатов была на русском языке, другая - на украинском. Пьяный мужик вдруг начал ругаться во весь голос.
      - Везде говорят, что Крым русский, чего же плакаты на украинском развесили? Сорвать их надо, к такой их матери! Крым - русская земля! Не надо нам здесь хохлов!
      Тут другой пассажир, по-видимому, украинец, подал свой голос.
      - Чего кричишь? Крым - это украинская земля! И не выступай, шовинист вонючий!
      Перепалка разрасталась. Вмешались женщины, одни визжали "Убирайтесь к себе в Хохляндию!", другие столь же пронзительно орали: "Кацапы проклятые, все под себя гребут! Наш Крым, украинский!"
      Впереди меня сидел какой-то мужчина, по виду простой работяга, русоволосый и голубоглазый. Он, посмеиваясь, вполголоса вставил свою реплику:
      - Чего это из-за чужого имущества ругаетесь? Крым татарский, а не русский и не украинский.
      Орущие то ли не услышали, то ли сочли за благо не услышать эту бесспорную истину, и высокий патриотический "спор славян между собою" перешел, как водится, на личности. Хорошо, что автобус подошел к остановке, где большая часть пассажиров сошла, а вместе с ними и наиболее агрессивные патриоты. Насмешливый мужчина ехал дальше. Не думаю, что он распознал во мне татарина, вернее всего он определил во мне приезжего из столицы. И уже обращаясь непосредственно ко мне, стал говорить.
      - Татар выслали, а теперь ругаются из-за их земли. А за что их выслали? Вот, смотрите, мы проезжаем через татарский Бадрак, а там дальше будет русский Бадрак. Все полицейские при немцах и в той, и в другой деревне были из русского Бадрака, а выслали за сотрудничество с немцами почему-то татар.
      Мне, конечно, было чрезвычайно приятно слышать такие речи, но я был в то же самое время и очень удивлен. Я внимательно оглядел словоохотливого пассажира - уж не татарин ли? Да нет, ни по виду, ни по говору никак на татарина не походит. Просто здравомыслящий, нормальный русский человек. Я, как мог равнодушно, спросил его, возвращаются ли татары теперь в Крым, на что он ответил, что они вроде стали приезжать, да власти не стали их прописывать, стали отнимать купленные дома, и многие вынуждены были вернуться назад, в чужую для них Азию.
      Ей богу, и сегодня еще я удивляюсь этой встрече.
      А в Бахчисарае опять же маленькое, но приятное для сердца бедного крымского татарина событие. Я поднялся по крутой улочке повыше и остановился, оглядывая расположившийся внизу тесный лабиринт старых татарских дворов. Простояв так минут пять в глубокой грусти, я вдруг заметил, что на заборе сидит и глядит на меня полненький мальчишка лет десяти. Растерявшись от неожиданности, я улыбнулся ему и произнес:
      - Какие на твоем дереве крупные персики!
      На что он ответил мне.
      - Это еще не крупные. Дед мой говорит, что при татарах здесь вот такие персики были! - и он показал руками нечто, больше подходящее по размерам на средней величины арбуз...
      Многое трудно понять человеку с нормальной нравственностью в поведении его современников, клеветавших, писавших доносы, мечтавших отнять чужую землю и чужой дом.
      Скажите мне, как можно заявлять свое право на жилье, полученное от властей в награду за воинскую доблесть и не задуматься при этом о том, что же случилось с теми людьми, которые когда-то построили этот дом на своей земле для себя?
      Невозможно понять человеку с нормальной нравственностью, каким это образом какой-нибудь гестаповец или некий чекист после полных трудов дней и ночей возвращается домой и ласково обнимает жену и детей, как он проявляет заботу о своих родителях. Неужто эти мучители и садисты какие-то особенные люди, монстры с врожденным сродством к издевательствам над людьми? Наверное, бывали случаи, когда работник репрессивных органов, гордившийся до того своей службой "на переднем крае борьбы за благо человечества", кем бы это благо не определялось, - фюрером или любимым вождем всех народов, - вдруг столкнувшись с необходимостью проводить физические или моральные пытки, уходил из этих органов или хотя бы пытался уйти, подвергая риску себя и своих близких. Но могло происходить и так, что человек без врожденных, казалось бы, садистских наклонностей, не предполагавший, что на работе, требующей "держать руки в чистоте", придется бить, резать, расстреливать, морально издеваться, со временем, по мере выполнения должностной инструкции, и бьет беременных женщин, и режет связанных мужчин, и расстреливает, и подвергает издевательствам ученых или писателей, которые составляют гордость всего человечества. Как и почему так трансформируется человеческая душа?
      В одних и тех же условиях одни ведут себя бесчеловечно, другие сохраняют свою нравственность. Моего приятеля сбил на городской улице проезжающий на "мерседесе" немецкий офицер. Не так уж важно, что мальчишка сам был виноват, ибо неосторожно перебегал улицу. Однако можно было ожидать, что мужчина за рулем проявит присущую человеку озабоченность судьбой покалеченного, по всей вероятности, ребенка. Однако офицер умчался, не затормозив. Но другой офицер вермахта отвез мальчика в военный госпиталь и вылечил его. Неужто уже при рождении человека предопределено, быть ли ему в раю или в аду?
      Невозможно понять нормальному человеку, как можно приютить у себя беглеца с целью выдать его преследователям. В Сибири дома селян имели задние окошка, в которые хозяева выставляли кусок хлеба, сало и крынку молока для путников, не имеющих желания быть обнаруженными. Почему же при "самом гуманном строе" этот обычай исчез?
      У исповедующих ислам народов гостя, кем бы тот ни был, положено приютить и защитить. И такой обычай был не только у последователей ислама. Вспоминаю рассказ одного армянина, несколько лет содержавшего кофейню на пляже отдыхавших в Гаграх писателей, - его должны помнить многие, он потом готовил кофе в московском писательском Доме, - вспоминаю его красочный рассказ о событиях четырнадцатого года, когда турки убивали армян, а армяне турок. Отец моего армянина спрятал у себя в доме соседа-турка. Когда все же по доносу к нему ворвались жаждущие крови соплеменники, он вывел турка в ущелье через потайной ход в старом колодце. Но соплеменники, встретив возвращающегося хозяина, стали избивать его и к тому же вывели во двор его жену и детей. Турок не успел уйти далеко в горы и видел это. Он был вооружен и вернулся, чтобы защитить своего спасителя. Это ему удалось, и он увел армянина с семьей в турецкий анклав. Вместе они налаживали жизнь, вместе потом уехали в Абхазию.
      - В сороковых годах отец не смог защитить своего турецкого друга, когда всех турок выселяли ночью куда-то за Урал, - говорил мой друг-армянин. - Умирая, отец велел мне искать Мустафу, но никаких сведений о нем я ни от кого не смог получить.
      Невозможно понять человеку с нормальной психикой, как можно возмутиться этим повествованием и назвать отца рассказчика предателем, но мне довелось увидеть такого недоброго субъекта, моего современника. Что это за время такое, в котором нам довелось быть? Кто внес такие коррективы в мораль?
      Невозможно понять движения души молодой учительницы, попавшей по распределению в северный поселок, когда она наказала своего ученика, давшего напиться воды из колодца проводимым этапом по поселку зекам. Господь простит ее, потому что она покаянно рассказывала о своем грехе спустя лет двадцать после комсомольской юности. Но ведь было такое в ее жизни. Кто внушил девушке ненависть к обездоленным?
      И я присягаю на всех священных книгах человечества, что не из сердца человека, не из его головы проистекают эти непостижимые поступки. Рев, вой, шипенье казенного, свирепого патриотизма, по выражению Александра Герцена, заглушают всяческое человеческое чувство и превращают слабые человеческие души в постыдный рупор, в преступный инструмент авантюристов-державников.
      Нынче стало обычным для некоторых людей, знающих о жизни по опыту, полученному не далее границ Садового кольца в городе Москве, стало обычным с насмешкой говорить о "так называемой дружбе народов в Советском Союзе". Да нет, милые вы мои, чрезмерно увлекшиеся критикой всего, что было прежде, дружба народов была, и была она в пределах, очерченных невмешательством советской власти. Спросите об этом у жителей сел и городов национальных "окраин" бывшего СССР. Люди вам расскажут, как они дружили, соединялись в браке, дрались и защищались, не различая национальностей. Каждый знал сам про себя, что он армянин, узбек, грузин, украинец, татарин, а какой национальности его лучший друг или злейший враг - это было совершенно не важно. Но когда власть, обеспокоенная такой истинной дружбой народов, использовала свои испытанные пропагандистские меры для внесения дозированной розни, то это, к сожалению, часто срабатывало. А властям истинная дружба народов была совершенно не нужна, она боялась единения людей перед лицом деспотического режима.
      Философа Иммануила Канта поражали две вещи: звездное небо над головой и нравственный закон в душе человека. Второе обстоятельство некоторые люди, предоставляющие чрезмерные права эмоциям в ущерб анализу, порой ставят под сомнение. Но нравственности в людях действительно больше, чем безнравственности. Если вынести за скобки маньяков и безусловных мерзавцев, таких, как, например, Нерон, Иван Грозный, Лысенко, авторов всех войн, которые, безусловно, вне нормы, то человечество во все эпохи исповедует приоритет добра, сочувствия, взаимопомощи. Не много можно привести примеров злодеяний, совершаемых без наущения властей (которые в этом случае как раз среди тех, которые вынесены за скобки), без мнимого или действительного ощущения надвигающейся опасности, без, наконец, чувства отчаяния, когда близким тебе людям грозит гибель от голода или от болезни. Иными словами, приказ командира, страх и голод - вот причины, заставляющие человека совершить преступление перед совестью, перед Богом.
       Вектор нравственности и доброты, должно быть, являлся определяющим в природе человека, но еще в начале времен цельная картина была разбита на осколки, как рисунок, изображенный на листе картона, может быть разрезан на множество мелких фрагментов - подобие модной забавы "Puzzle". Нам ли, смертным, ведать, зачем это было сделано. Возможно, во имя Движения, ибо в Совершенном не может быть движений. И вот - сколько человеческих существ, столько и фрагментов. Великая догадка в одной голове, не соединившись с ее продолжением в другой, остается бессодержательным обрывком. Соединение происходит или при непосредственном общении современников, или даже спустя века - через великие книги. История человечества представляется как настойчивая страсть создать из множества разрозненных осколков изначальную гармоничную структуру.
      Создав причину Движения, Бог должен был задать направление, ибо движение немыслимо без направления. Но направив Движение в сторону зла можно придти только к разрушению - это плохая игра. Задав же Исходным направление к Добру, Бог, чтобы игра была долгой, разложил Вектор по всем существующим в пространстве-времени направлениям, чтобы была борьба, чтобы были ошибки и необходимость их исправлять. Векторы-фрагменты сталкиваются, складываются, обращаются в ту или иную сторону, распадаются, но, многократно меняя ориентацию, все же упорно приближаются к Исходному. Игра Всевышнего, разумеется, должна быть сложнее шахмат, а ведь и шахматы весьма многосложны. Однако любая игра приходит к концу. Гений Создателя рассредоточился во времени и в пространстве. В конце концов, все знание, полученное человечеством, станет равным знанию, заложенному Богом в мироздание. И тогда замкнется кольцо Времени, и воссоединятся прошлое, настоящее и будущее. Можно скинуть фигурки в ящик до поры, когда появиться Желание возобновить другую игру.
       А пока человечество изнемогает в попытках собрать из хаоса мнений, оценок, заблуждений и прозрений Изначальную Картину. Иные, с шорами на глазах и на сердце, полагают, что из хаоса можно выйти чеканным шагом в едином строю - это механистически мыслящие, опасные безумцы. Единением душ, а не дивизиями воинов, воссоздается Начало.
      Религии мира по-своему пытаются воссоединить человеческие души, но...
       "С десяток или два - единственных религий,
       Все сплошь ведущих в рай - и сплошь вводящих в грех...",
      - писал Бодлер. Религии создаются людьми в меру понимания ими пророчеств. Какие пределы достигнуты религиями, чтобы воплотились в действительность заветы пророков, излагавших заповеди? Чисты ли всегда помыслами старейшины мировых религий, всегда ли они откликаются на мольбы обездоленных, всегда ли выступают против злоупотреблений политических вождей своих стран?
      Но роль религий велика, и она будет возрастать по мере осуществления экуменических идей. Еще одна великая идея Всевышнего, имеющая целью усложнить Игру - дать направление разным религиям, которые, конечно же, вопреки непреклонности некоторых людей, должны со временем слиться в одну, ибо Бог един. Джонатан Свифт однажды с горечью заметил, что "мы религиозны настолько, чтобы возненавидеть друг друга, но недостаточно, чтобы возлюбить ближнего". Мне привелось испытать глубокое волнение, когда в Стамбуле я увидел триединый храм: иудейская синагога, христианская церковь и исламская мечеть прославляли Всевышнего в едином трехдольном здании. Хочу верить, что этот храм - прообраз того будущего, которое предшествует полному отсутствию разделяющих стен между верующими в Создателя.
      Нравственное единение в Начальном Векторе - это не единение на митингах, осуществляется оно не на парадах под едиными знаменами, оно выражается не в партийных скандированиях или раскачиваниях с пивными кружками в руках. Оно, в частности, в том, когда все знают, что обижать маленьких нехорошо, что убивать за форму носа совсем уж плохо, что радоваться тому, что тебе достанется дом и хозяйство выселенного в Сибирь соседа грешно, что ксенофобия есть пережиток каменного века. Нелегок путь от "Rulle", от "uber alles", от "сплотила навеки" до единого человечества, живущего в отдельных квартирах.
      Нравственное воссоединение совершится в свое назначенное время. Вопреки вульгарным мнениям, человечество нравственно совершенствуется. Мыслимо ли было ожидать извинений от гуннов или от вождей крестоносцев за совершенные ими разорения? А в двадцатом веке две нации уже повинились за преступления против человечности, хотя третья, тоже очень греховная, так и не успела всемирно покаяться, а век уже прошел. Может, в новом тысячелетии?
      Культура и наиболее действенная ее ипостась - литература! Здесь эффективнее всего действует Время. Но как сложны пространственные связи! В той части населенной земли, где литература отказывалась от всемирного блага, добытого ценой слезы ребенка, во все века кровь детей и взрослых лилась ручьями. Разрушали не только чужое, но и свое. Однако, все больше чужое. Тому множество свидетельств. Например, Александр Грибоедов, посетивший Крым в июне 1825 года и пробывший на полуострове по сентябрь, пишет после посещения Феодосии и Старого Крыма в своем письме Бегичеву, пораженный мародерством властей: "явились мы, всеобщие наследники, и с нами дух разрушения. Ни одного здания не уцелело, ни одного участка древнего города не взрытого, не перекопанного".
       А о том, каким прекрасным городом был Солхат - Старый Крым, есть запись в "Истории государства Российского" самого Карамзина, который делиться впечатлением от посещения этого старинного города и сообщает о заслуживающих удивления путешественников прекрасных дворцах, мечетях, медресе, караван-сараях. И везде мрамор, бирюза, золото. Всадник едва может на хорошем коне, пишет Карамзин, объехать в половину дня все улицы этого великого и пространного города. Нынче нет и следов от тех великолепных строений, о которых рассказывал великий российский историк.
       Куда все исчезло, ведь камень не дерево, мраморные плиты не могли сгореть?
      Александр Грибоедов с горечью завершает свое письмо: "Что ж! Сами указываем будущим народам, которые после нас придут, когда исчезнет русское племя, как им поступать с бренными остатками нашего бытия...".
      Господи, прими молитву раба твоего, чье государство уничтожила Россия, чьи города испоганила, разрушила до фундаментов дворцы и храмы, школы и караван-сараи, чьи кладбища сравняла с землей, а камни надгробные вывезла в свои столицы для строительства своих дворцов! Господи, не приведи к разрушению российских дворцов и храмов, кладбищ ее, не допусти осквернения созданного руками человека, созданного трудом многих поколений! Сохрани во всей их красоте древние города сей земли, ибо нет греха на строителях их!
       Мы же для восстановления своих зданий добудем новый мрамор, новую бирюзу, новое - лучшее! - золото.