Эдем Оразлы. Операция "Крымская легенда"

Глава 9

     В те дни дороги еще были перекрыты, так как немцы заняли только Судак, а до деревень еще не дошли. Наши истребительные отряды и партизаны устраивали в лесах на дорогах засады и не давали свободно продвигаться врагу к этим деревням.
     Я добрался до деревни Таракташ без особых приключений и думал, что так будет и дальше. Но не прошел и сотни метров, как услышал вдали выстрелы. Я остановился, не зная, что делать дальше. Идти вперед я боялся, а возвращаться к мачехе не хотел. Решил переждать, пока утихнет пальба. Я отошел в сторону от дороги, нашел у скал уютное местечко, сел на камень и не заметил, как уснул. Проснулся от лая собаки, которая стояла недалеко от меня и, явно показывая хозяину, что тут кто-то есть, продолжала лаять, пока хозяин не увидел меня. Когда он убедился, что я не представляю для него никакой опасности, подошел и спросил по-татарски:
     - Ты кто такой?
     - Энвер Халилов, - ответил я, еще не совсем понимая, что со мной происходит. Очевидно, вчерашняя бессонная ночь сделала свое дело, и я так крепко спал, что никак не мог проснуться.
     - А почему ты здесь сидишь?
     - Я шел к бабушке и тете, но там стреляли, и я побоялся идти дальше. Жду, пока перестанут стрелять.
     - Как зовут твоего отца? - продолжал интересоваться старик моими родителями.
     - Абдулла Халилов, - ответил я, не будучи уверенным в том, надо ли говорить об этом.
     Старик как-то изменился в лице, стал оглядываться по сторонам, приблизился ко мне, наклонился, поднял меня с места и прижал к себе.
     - Как же это так, сынок, ты один в такое время оказался на улице? Я был другим твоего деда. Мы с ним в молодости часто боролись. Он был прекрасным борцом и часто на праздниках завоевывал призы. Я хорошо знаю всю вашу семью. И мать покойную, пусть земля ей будет пухом, и отца, который сейчас на фронте.
     - Я не знаю своего деда, он умер до моего рождения, - ответил я, все больше доверяясь этому старику.
     - Да, сынок, это было давно, еще до революции. Его убил Мордвинов из-за виноградника.
     - Мне никто не говорил об этом.
     - Ты еще мал, поэтому тебе и не говорили, - сказал он и, взяв меня за руку, медленно стал спускаться к дороге, где паслись несколько баранов.
     Поняв, что он меня куда-то ведет, я остановился и спросил:
     - Дедушка, куда это вы меня ведете?
     - Не волнуйся, сынок. Я живу в этой деревне, - сказал он, показывая рукой на деревню, которая была видна вдали подле горы, - и мы сейчас пойдем ко мне домой, там ты переночуешь, а когда все стихнет пойдешь к бабушке. Сейчас уже поздно и очень опасно. Там наши партизаны не пускают немцев дальше, и поэтому идет стрельба. Он вновь заговорил о моих родителях, дедушках и бабушках, которых всех знал по имени. Очевидно, он хотел убедить меня в том, что я не должен его опасаться. А я и без того уже верил ему, потому что у него было доброе лицо и ласковые руки, хотя и шершавые. Мы медленно шли к деревне, погоняя баранов. Собака, приученная управлять отарой, вела баранов по дороге, забегая то справа, то слева, подталкивая их в нужном направлении.
     - Если случайно в деревне кто-нибудь спросит, кто ты такой, скажи, что идешь к своим издалека и фамилию свою не называй.
     - А почему, дедушка, я должен скрывать свою фамилию.
     - На всякий случай. У твоего отца были враги. Лучше, чтобы никто про тебя ничего не знал.
     Так, разговаривая, мы пришли в дом, который был почти на окраине деревни. Увидев своего мужа с незнакомым мальчиком, навстречу нам вышла старушка, которая с удивлением рассматривала меня. Старик шепотом что-то сказал ей, после этого она оживилась и, взяв меня за руку, повела в дом.
     - Неужели это ты - сын Зоре? Твоя мама приходится мне дальней родственницей. Как же так, сынок, кто отпустил тебя одного в такое страшное время? Сейчас очень опасно ходить.
     Я вновь вынужден был рассказать свою историю этой сердобольной старушке. У той на глазах появились слезы, и она всеми силами старалась угодить мне, получше накормить, обласкать. Весь вечер она не отходила от меня, советуя мне, что делать дальше.
     - Если хочешь, оставайся у нас, - предложила она, укладывая меня спать.
     - Нет, спасибо, я пойду к бабушке Мерьем, она уже, наверное, волнуется. Если узнает, что я ушел от мачехи и еще не пришел к ней, то она, несмотря ни на что, пойдет меня искать. Вы ее не знаете.
     - Я знаю, какое горе перенесла твоя бабушка, похоронив свою самую младшую дочь. Всю свою любовь к ней она перенесла на тебя и теперь готова за тебя жизнь отдать. Я ее понимаю. Как хочешь, сынок, можешь идти к бабушке, но подожди, пока все утихнет.
     Утром, когда я проснулся, первым делом вышел на улицу и стал прислушиваться, стараясь уловить звуки со стороны леса и дороги. Пальбы не было, и казалось, дорога не опасна. Вскоре во дворе появился старик, он остановился около меня и тоже стал прислушиваться.
     - Сегодня тихо, но никто не знает, что там происходит.
     - Надеюсь, со мной ничего не произойдет, мне надо уже спешить, - сказал я.
     - Одного тебя я не отпущу, - сказал старик, - пойдем вместе. Но сначала надо позавтракать.
     Когда мы вошли в дом, я заметил, как хозяйка, украдкой вытирает слезы. Очевидно, перед нашим приходом она оплакивала мою судьбу. Старик сделал ей замечание, чтобы она своими слезами не расстраивала меня. Тогда я не понимал своей трагедии и не считал себя таким уж несчастным. Только когда повзрослел и стал анализировать события, понял, что у этой бедной женщины были основания для беспокойства и слез. Мы позавтракали, я поблагодарил хозяйку и попрощался с ней. Она обняла меня и опять заплакала.
     - Будь осторожен, сынок. Счастливо тебе добраться до своей бабушки и тети. Пусть Аллах сбережет тебя.
     Она, краем платка вытирая слезы, осталась во дворе, а мы со стариком отправились в путь.
     Старик повел меня не к дороге, как я думал, а к лесу, и какими-то неизвестными мне тропами. Шепотом разговаривая, стараясь не создавать шума, медленно продвигались мы вперед параллельно дороге. Вскоре миновали перевал "Синор", и теперь дорога все время зигзагами шла вниз. Мой проводник вел меня по тропинке прямо, обходя всякие повороты шоссе, и мы быстро достигли развилки дорог. Отсюда можно было идти или в деревню Козы или повернуть к деревне Отузы. Мы находились у развилки, называемой "Будка". Отсюда до деревни Козы несколько километров, и здесь же начинались сады и виноградники этой деревни.
     - Сынок, я дальше не пойду, а тебе советую сейчас идти в Козы, эта деревня ближе, там у тебя тоже много родственников, побудешь у кого-нибудь, пока не успокоится все кругом.
     Я не послушал старика и свернул в сторону деревни Отузы, так как очень соскучился по бабушке и тете. Дорога проходила у подножья скалы "Порсук-Кая". Вдоль дороги росли небольшие деревья, не успевшие еще сбросить желтые листья. Вдали, справа, на фоне Эльтигенских скал, виднелось синее море, а в долине раскинулись сады и виноградники жителей деревни. Я, хотя и шел быстро, все же успевал любоваться живописным Крымским пейзажем. Я забыл обо всех своих горестях и весь во власти прекрасной природы шел к самым близким мне людям - бабушке и тете.
     Был ноябрь месяц, и в горах было уже холодно. Чтобы согреться, я пошел быстрее и незаметно оказался на другом перевале "Орбаш", который находится между деревнями Козы и Отузы. Не успел я отойти и десяти метров от этого перевала, как услышал сзади негромкий голос, который произнес мое имя. Я остановился, посмотрел по сторонам, но никого не увидел. Я подумал, что это мне показалось и хотел было продолжить путь, но все повторилось.
     - Энвер, не бойся, это твой дядя, подойди сюда, - услышал я вполне отчетливо.
     Я не мог понять, откуда раздается этот голос, мне стало как-то жутковато. Но продолжалось это недолго, буквально через несколько секунд из кустов, растущих у небольшой скалы, вышел мужчина и медленно направился ко мне. Я остановился в нерешительности, не зная, что делать, бежать или все-таки поговорить с этим лесным человеком.
     - Энвер, ты меня не узнаешь? Я твой дядя Ибрагим, ты что, уже забыл меня?
     Оглядываясь по сторонам, он медленно приближался ко мне, а я пытался узнать в нем брата моего отца. Но внешность его так изменилась, что узнать в нем своего дядю мне было очень трудно. Он сильно оброс, на нем была какая-то рваная телогрейка, а его крадущаяся походка и постоянное оглядывание по сторонам сделали его совсем другим человеком. Единственное, что сохранилось - это голос. И еще глаза. Когда он подошел ко мне совсем близко именно по глазам я узнал своего дядю. Он крепко обнял меня и прослезился. Взяв меня за руку, потащил за те кусты, откуда только что вышел.
     - Ты что тут делаешь? - спросил он, вытирая слезы.
     - Иду в деревню Отузы, - ответил я машинально, - к бабушке Мерьем и тете Тотай.
     - А почему ушел из дома?
     - Мачеха велела идти к своим, вот я и пошел, - ответил я, не ударяясь в подробности наших отношений с Гульсум.
     - Ты бы мог пойти и в деревню Козы, ведь там тоже много твоей родни.
     - Наверное, но мне очень хочется к бабушке и к тете, я очень по ним соскучился, скорее бы их увидеть.
     - Не знаешь, в Козах есть фашисты?
     - Не знаю. Вчера у деревни Таракташ шел бой. Там долго стреляли, и поэтому я не мог пройти по дороге и остался ночевать
     в Таракташе.
     - Я тебя сейчас провожу немного, но ты никому не говори, что видел меня в лесу, а то тебя чего доброго обвинят в связях с партизанами.
     - А ты что, партизан?
     - Нет, теперь я уже не партизан.
     - А почему тогда прячешься в лесу?
     - Я не прячусь, а возвращаюсь к себе домой, но опасаюсь, чтобы случайно не угодить в руки немцам.
     Такой была эта краткая встреча с дядей Ибрагимом, который действительно возвращался домой из партизанского отряда. Об этом человеке я должен рассказать подробнее. После войны я узнал от него много интересного.
     - Хорошо, на этом закончим сегодня, а то мы уже задерживаемся.