Статья "Через тринадцать лет" была подготовлена Г.М.Александровым по просьбе редакции журнала "Новое время" после публикации в этом журнале его статьи "Прошу вас меня забыть" (№18, май 1991 г.). Публикация этой статьи по замыслу редакции журнала должна была быть приурочена к крымскотатарской тематике. К сожалению, по неизвестным причинам её публикация не состоялась. Эта статья была передана в распоряжение представительства Меджлиса крымскотатарского народа по Центральной Азии, Галиной Александровной, супругой покойного Г.М Александрова.

Через тринадцать лет

     22 июня с.г. я и дочка моя Наташа прилетели в Симферополь. Шагах в тридцати от аэропорта меня окружили знакомые и незнакомые люди.
     Григорий Матвеевич? - спросил высокий бородатый парень, протягивая мне руку.
     Да - (откуда он меня знает?)
     Завтра по вашей поэме "Факел над Крымом" в крымскотатарском музыкально-драматическом театре состоится премьера спектакля "АВДЕТ" (Возвращение).
     Спектакль? - я удивленно пожал плечами. Мне никто не говорил о том, что готовят постановку пьесы по моей поэме.
     От Мустафы Джемилева 1-го июля 1978 года я впервые услыхал о самосожжении Мусы Мамута - через три дня после его смерти. Сам выехать в Крым не мог: был нездоров, вскоре слёг в больницу.
     Около сорока лет назад в Московской тюрьме Бутырки мне на 72 -й день голодовки то ли озорства ради, то ли не желая утруждать себя ежедневно искусственным кормлением через зонд (резиновая трубка, её вталкивают в ноздрю, а оттуда по пищеводу в желудок) влили пол-литра кипящего молока. С тех пор от желудка осталась культя, каковая временами бунтует, что и случилось в июле 1978 года. Поэму "Факел над Крымом" я начал писать дома, а окончил в больнице. Её многократно переписывали от руки и перепечатывали на машинке.
     В мае прошлого года мне попалась в руки машинопись поэмы. Боже! До чего её изуродовали. Я не говорю о купюрах, вырваны сотни строк, о грубейших ошибках, но и смысл поэмы изменён порой до неузнаваемости. Ошибки переписчиков и машинисток вполне понятны и простительны. Однако над поэмой потрудилась недобрая рука опытного филолога. Они работают не только в школах, прессе и вузах, но и в КГБ. Он (или она?) сделали всё, чтоб поэма превратилась в безобидный литературный мусор и в таком виде дошла до читателя, уличая автора в дремучем невежестве и бездарности.
     Я хотел отказаться от авторства, но, подумав, решил восстановить её. Память о погибшем Мусе не должна умереть. Нет мук чужих, есть боль моя. Забыть о них - бесчестно и невозможно.
     Когда-то, до психушки, знакомые уверяли, что у меня феноменальная память. Заботливые врачи спецпсихбольницы с помощью лекарств и кулаков уголовников - санитаров постарались довести память до среднедебильного уровня. "Не высовывайся". Но сердобольные советские психиатры не довели до конца, своё благое начинанье - память съёжилась, усохла, но всё продолжает служить мне. За 16 дней я восстановил поэму. До девяностого года оригинала в доме не было - изъяли при обысках.
     23 июня, в день, когда исполнилось тринадцать лет со дня самосожжения Мусы, мы с дочкой пошли в театр. У здания театра десятки машин. Люди приехали из разных уголков Крыма. Зал переполнен.
     На сцене мальчик лет двенадцати - столько исполнилось Мусе в день депортации крымскотатарского народа. В руках ребёнка свет. За его спиной трое: мать, бабушка и дедушка. Два брата и две сестрёнки Мусы погибнут на ссылке - их нет на сцене. В дом врываются вооружённые солдаты.
     - Скорей! Скорей! - кричат они - Вам покинуть помещение за 15 минут. Музыка печальная и безысходная. Народ прощается с Землёй отцов, с могилами предков, с родными очагами, уходит на ссылку, навстречу голоду, унижениям и смерти.
     Музыка заворожила меня, на время заставила забыть мелкие огрехи: текст от автора артист Рефат Сеит-Аблаев читает монотонно. Екатерина и Потёмкин (их нет в поэме) карикатурно катаются по сцене, бухаются на колени и благодарят Сталина (такового тоже нет в поэме) за изгнание крымских татар. На мой взгляд, на этом сценические издержки кончаются. Зато, с каким самоотвержением думает вслух Энвер (Муса) о своей неизбежной гибели. Он идёт на огненную смерть ради жизни своего народа на земле отчизны. Он знает:

     Муса вспоминает прошлое. Он слышит голос прокурора, видит вместе со зрителями сцену суда. Мгновенье - и Муса идёт в последний путь. Он хочет увидеть грядущее своего народа, и в то же время в глубине подсознания его тяготят мысли о семье:

     Трагедию матери поймут все. А кто поймёт трагедию отца?
     Так уж повелось, что людям близки слёзы Марии, но мы забываем и стыдливо молчим о муках Вечного Отца. Мусе не чужды слабости присущие роду людскому. Он любит детей более себя, любит... но идёт. В нём зародилась сомнение, ему кажется, что его забудут.

     Родная природа, вечно прекрасная, отвечает ему:

     И вновь и вновь в последнюю минуту вспыхивают печальные воспоминания.
     Начальник милиции грозит осудить и его жену за непрописку (а прописать его отказываются уже два года), обещают найти место в интернате восьмилетнему сыну Юнусу и отправить школьниц-дочерей на ссылку, коль скоро Мамут не покинет Крым.
     Живым не дамся в руки вам - твёрдо и спокойно ответил Мамут. Начальник взбешён:

     Круг замкнулся. Сегодня струсит Муса, завтра из Крыма потянутся сотни крымских татар.
     23 июня. Десять тридцать утра. Осталось три шага до сарайчика, где Муса хранит бензин. На сцене Зарема - жизнь Мусы. Она молит своего хозяина.

     Она протягивает Мусе руки и последний крик вырывается из молодой прекрасной души:

     Да, одна. А он прощается с ней, уходит во тьму вечности, идёт навстречу неизбежному.
     Музыка... Я слышу победу над смертью и скорбь об ушедших. Мечутся блики света: красного, как воскресшая кровь, сожженного Мусы, багрового, как гнев униженного народа, голубого, как день идущий за нтчью.
     Тишина. Проходит двадцать - тридцать секунд. Зал взрывается овацией. "Автора! - требует зал. Мои давние друзья Эдие и Асан буквально тащат меня на сцену. Я ошеломлён. Такой искренней благодарности не ждал.
     На сцену выходят зрители и дарят мне цветы. Рядом со мной Зекие, жена Мусы. Цветы не умещаются у неё в руках. По лицу женщины текут слёзы. Меня обнимают незнакомые люди. Рядом со мной встала Эдие. Я слышу её тёплые слова. Она говорит, как в 83-м году мне приказывали отказаться от поэмы и обещали освободить, если я выполню это требование.
     Да, это правда. Следователь Азарян уговаривал меня публично покаяться, но из его затеи не вышло ничего. Обозлённый Азарян 23 мая 1983 года в Таштюрьме пригрозил мне:
     "Не откажетесь от всего написанного - не миновать вам психушки. Я сомневаюсь, чтоб оттуда Вы вышли живым".
     Я стою на сцене и вспоминаю самый мрачный день в моей жизни. Елена Сергеевна Деборина, зав. 10-м отделением Ташкентской спецпсихбольницы, затеяла не без приказа свыше подлую травлю против меня. Это - не битие, к такой пошлой банальности я привык давно. И даже не лекарство, что увечит душевно здорового человека (текут слюни, дрожат руки, исчезает память). Она решила посадить меня за стол обиженных - там сидят "голубые" (изнасилованные в СПБ). Деборина пообещала раздатчику пищи Анатолию Белову (он преднамеренно убил двух человек и через полтора года его освободили), что выпишет его, если он принесёт мне баланду в поцарапанной на дне миске, а из таких мисок ели только голубые. Увидеть царапину сквозь мутную баланду я не мог. Если бы меня не предупредили о её затее, и я бы не отодвинул меченную миску, то каждую минуту мне бы на прогулке в камере, туалете как "голубому" плевали в лицо и кричали "Место!". Кстати, предупредил меня вор в законе по кличке Вальтер. Белов дней через десять признался: "Мне Еленушка приказала дать тебе поцарапанную миску". Случись такое в зоне, выход найти просто - прыжок за запретную зону и - пуля в лоб. Но в ПСБ так тщательно следили за каждым, что покончить с собой не удавалось никому. Но и здесь добрые враги оставляли лазейку. В шестом изоляторе, куда отправляли провинившихся, валялись длинные верёвки, а в стене около кровати торчали надёжно вбитые два железных крюка. Из шестого изолятора выносили только вперёд ногами. Когда нас выпускали на прогулку, я подошёл к Дебориной и сказал: "Дозвольте с вами поговорить".
     Я всегда рада побеседовать с Вами, Григорий Матвеевич, - Елена Сергеевна завела в кабинет.
     Я хочу предложить вам компромисс, - заговорил я.
     Какой?
     Я изрядно досаждаю вам. Самое простое - избавиться от меня навсегда.
     Как?
     Прикажите меня перевести в шестой изолятор. И мы распрощаемся навсегда.
     Наивный вы человек, Григорий Матвеевич. Неужели вы думаете, что я разрешу вам покончить собой? Умереть - это очень легко. Но смерть надо заслужить. А вы не заслужили.
     С какой тоской я вспоминал Тайшетлаг. Как просто там подвести черту. Прыжок на вышку и пуля в лоб? В любую минуту. Веревка и крюк? - извольте. А здесь? И всё же я выжил. Зачем?
     Но сейчас я знал зачем. Я видел зал и людей, что несли цветы мне и жене Мусы. Я понял: люди увидели обнажённую правду о борцах и жертвах, их искренние чувства отданы им. Я же и артисты, сколько у нас хватило сил, рассказали людям о тёмных днях прошлого, рассказали чтоб оно никогда не повторилось. А если?.. Мне - не страшно. Второй раз на спец живым не возьмут. Встретить ещё одного Азаряна и Деборину? Исключено. Мёртвых ни в лагерь, ни на спец не волокут. Это я. А люди? А их дети? Что случится с ними, коль наша история повторится? Мне страшно. Но не бывать тому! Не бывать! Я повторяю это как заклинание. И верю, что такое не случится. Я вижу лица зрителей - они готовы постоять за себя и за детей своих.
     Глотнувшие свежий воздух свободы в клетку не вернутся. Путь долгий и трудный ждёт нас, но это путь к свету и радости. И я, узнавший все муки, что могут выпасть на долю человека, верю: гнусное и тёмное прошлое осталось позади.

6 июня 2003 г.

Документ для публикации предоставлен Али Хамзиным.